?

Log in

No account? Create an account

November 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com

vitaly_adam in christ_communa

У. Эджертон - Краткая история толстовского движения в 1880-1980-х

 


  
Когда немногим более ста лет назад, в середине 1880-х, западный мир внезапно открыл для себя Льва Толстого, он как раз только что пережил духовный кризис, давший новое направление всей его оставшейся жизни; так что западные читатели в течение пяти лет, с 1885 по 1889 год, познакомились не только с двумя величайшими романами величайшего из живших тогда писателей — «Война и мир» и «Анна Каренина», — но также с рядом замечательных работ, в которых он излагал свои новые религиозные убеждения: «Исповедь», «В чем моя вера», «Что же нам делать?» и «О жизни».

Эти религиозные работы произвели огромное впечатление во всем мире.
 

В 1893 г. французский критик Теодор де Визева писал: «Нравственные произведения графа Толстого пока еще никого полностью не обратили; но теперь уже нет никого, кто не принял бы их всерьез, и их воздействие на каждый стремящийся к истине дух становится сильнее день ото дня. Я не могу привести в пример ни одного философа со времен Руссо, чьи слова привлекали бы столько внимания»69. В России такой писатель, как Чехов, признавался в 1894 г.: «Толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6-7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода»70. Среди ведущих писателей и общественных деятелей других стран его нравственное влияние может быть прослежено в жизни и трудах Мохандаса Ганди в Индии71, Арвида Янефельта и Минны Кант в Финляндии72, Ромена Роллана и Поля Маргеритта во Франции73, Эдуарда Рода в Швейцарии74, Уильяма Дина Хоуэлса и юриста Эрнеста Хаварда Кросби в США75, Жайме де Магалхаеса Лимы в Португалии76, Токутоми Рока и Мусянокодзи Санэацу в Японии77, Альберта Шкарвана в Словакии78 и Эугена Шмитта в Венгрии79. Каковы причины того, что религиозные работы Толстого имели такое влияние? Несомненно, одна из них заключена в увиденном всеми явном драматизме того факта, что ведущий писатель России повернулся спиной к роману и в простых, личных выражениях обратился к читателям с вечными вопросами о вере и сомнении, добре и зле, значении жизни и смерти. Но воздействие этих работ в гораздо большей мере происходило потому, что они взяли за отправную точку учение Иисуса и в то же время дали свежее и заставляющее задуматься толкование его учения. Сердцем толстовского учения было то, что он называл Законом Любви, как это было выражено в заповедях Иисуса, — любить Бога всем сердцем и ближнего как самого себя и «не противиться злу». Отправляясь от этих заповедей, Толстой начал строить со своего рода максималистской логикой, которую Бердяев назвал типично русской чертой80, целую философию христианского анархизма, который отвергал все институты, основанные на принуждении, включая государство, вооруженные силы, суды и полицию; и осуждал как безнравственность владение частной собственностью и пользование деньгами. Его критика Русской Православной церкви за то, что он рассматривал как искажение истинного учения Христа, привело церковь сначала к цензуре его работ, а затем к его отлучению. Его знакомство в начале 1880-х годов с нищетой и деградацией в московских трущобах усилило его отрицание городской жизни как эксплуататорской и паразитической и привело Толстого к культу опрощения и поддержания жизни путем физического труда на земле. Прочтя книги Генри Джорджа «Социальные проблемы» и «Прогресс и нищета», он стал горячим последователем теорий Джорджа о земельном налоге.
   Со временем его приверженность ненасилию расширилась на другие формы жизни и привела его к тому, что он покончил со своим увлечением охотой и стал вегетарианцем. Он также прекратил употребление алкоголя и табака; а в более поздние годы, с публикацией своей сенсационной повести «Крейцерова соната» и послесловия к ней, его моральный максимализм вывел его за пределы поддержки строгой моногамии и привел к защите полного полового воздержания. В 1898 г. он опубликовал свою книгу «Что такое искусство?», которую знаменитый английский критик назвал освобождающей силой из-за мысли Толстого о том, что «работа искусства это не запись красоты, которая уже существует повсюду, но выражение эмоции, ощущаемой художником и передающейся зрителю»81. Но когда Толстой продолжал давать примеры того, что он считает хорошим и плохим искусством, мнения его были настолько нарочито искажены, что немногие читатели уделили его теоретическим рассуждениям то внимание, которого они заслуживали. Его догматические взгляды на искусство можно сравнить с подобными же взглядами на науку. «Наука истинная, — утверждает он, — изучает и вводит в сознание людей те истины, знания, которые людьми известного времени и общества считаются самыми важными»82.

Если все эти элементы рассматривать как часть того, что известно как толстовство, спорным является вопрос о том, имеется ли какая-либо логика, связывающая их вместе, помимо того факта, что они все существовали в уме Толстого. И самое спорное из них — учение о непротивлении злу насилием. Это учение претерпело множество различных толкований, в том числе и ложных, отчасти потому, что термин «непротивление» воспринимался просто как пассивность перед лицом зла. Относительно этого учения величайший из учеников Толстого Ганди выражался более мудро и ясно, чем его наставник. Ганди верил не в непротивление злу насилием, а в ненасильственное сопротивление злу. Ганди совершенно ясно давал понять, что, как он полагает, все мы обязаны противиться злу с помощью самых эффективных методов, которые нам известны, но он также явственно выражал уверенность, что ненасильственное сопротивление в конечном итоге наиболее эффективное средство.

Когда к Толстому приступали с этой проблемой, он упрямо настаивал на своей абсолютной приверженности ненасилию. В отзыве на книгу Одина Бэллоу «Христианское непротивление», которую Толстой воспринял с восхищением, он говорил: «Единственное замечание, которое я могу сделать относительно толкования им этого учения, во-первых, то, что я не могу согласиться с уступкой, допускаемой им для употребления насилия против пьяниц и сумасшедших. Учитель не делал уступок, и мы не должны делать ни одной. Мы должны стараться, как говорит г. Бэллоу, сделать невозможным существование подобных лиц, но если они существуют — мы должны употребить все возможные для нас меры, пожертвовать самими собой, но не употреблять насилия. Истинный христианин всегда предпочтет быть убитым сумасшедшим человеком, нежели лишить его свободы»83.

Какой бы оторванной от действительности ни казалась на первый взгляд позиция Толстого, внимательное рассмотрение его утверждений показывает, что самим актом отказа от компромисса Толстой признает неизбежность компромисса. В более позднем письме к Бэллоу он говорил, что «компромисс, неизбежный на практике, не может быть допускаем в теории... Великий грех же есть компромисс в теории, намерение понизить идеал Христа, с целью сделать его осуществимым»84. Предвосхищая то, что позднее шотландский пацифистский теолог назвал «уместностью недостижимого идеала»85, Толстой утверждал, что, подобно тому, как лучник должен направлять свою стрелу немного выше цели, если он хочет поразить цель, так и мы можем достигнуть высочайшей из достижимых целей, только стремясь выше, чем эта цель.

Но даже с учетом этого различия между компромиссом в теории и компромиссом на практике рассуждения Толстого о непротивлении остаются неудовлетворительными для большинства людей. Он достиг бы большего, если бы делал различие между просто физической силой и насилием, определяя насилие как применение силы в духе, лишенном любви, в духе насмешки или ненависти, или с целью навредить человеку, а не просто обуздать его.

Эйлмер Моуд, английский переводчик и биограф Толстого, всегда сожалел о том, что неудачное изложение писателем «теории непротивления больше, чем что-либо иное, послужило сокрытию от человечества его величия как мыслителя». И действительно, как указал Моуд, «если мы согласимся со всем, что он говорил, то любой безумец, пьяница, своевольный ребенок или рассерженный человек может перекрыть на неопределенное время все движение транспорта на Чип-сайде, и не понадобится много таких людей, чтобы ввергнуть все общество в хаос». Однако он утверждал, что «это не должно постоянно отвлекать наше внимание от множества глубоких вещей, которые он сказал с достойной восхищения силой и ясностью»86. В теплом и полном благодарности письме, написанном в конце жизни Толстого, Моуд осторожно намекнул на пробел в его социальных воззрениях. «Вы определенно настроены против политики, — писал он, — в то время как я с молоком матери усвоил, что труд, проделанный Пимом и Хемпденом, Вашингтоном и Авраамом Линкольном, и вообще вся попытка установить конституционное правление, предпринятая западным миром, — какой бы ошибочной и несовершенной она ни казалась, — не была бесплодным усилием и не провалилась окончательно; и что этот путь все еще может привести к более справедливому и доброму обществу, чем до сих пор видел мир»87.

Один сочувственно настроенный современник однажды заметил, что разные люди черпали из Толстого, словно из моря, те нравственные и религиозные ценности, которые более всего соответствовали их собственным склонностям и нуждам88. Это хорошо подтверждается опытом последователей Толстого в разных странах, пытавшихся организовать сельскохозяйственные общины на основе его учения. Сам Толстой доброжелательно, но со все усиливавшимся скептицизмом смотрел на такие попытки. В конце своей жизни он сказал молодому человеку, который мечтал вступить в такую общину: «Зачем община? Не надо отделяться от всех людей. Если в ком есть что хорошее, пусть этот свет распространяется вокруг него там, где он живет. Сколько людей устраивались общинами, и из этого ничего не выходило. Сначала вся энергия уходила на внешнее устройство жизни, а когда устраивались, начинались ссоры, сплетни, и все распадалось...»89.

Мечты об утопических общинах и коммунах всякого рода, как светских, так и религиозных, носились в воздухе девятнадцатого столетия как в России, так и в Америке. Около трех сотен таких общин, большинство из них — сельскохозяйственные, значатся в документах на территории Соединенных Штатов за последние три века90. В России век утопических коммун, можно сказать, начался в 1860-х годах с реальной Знаменской общины в С.-Петербурге91 и вымышленной, описанной Чернышевским в его общественно значимом романе «Что делать?» (1864).

Толстовские общины начали появляться в России к концу 1880-х годов. Очень немногие из ранних общин достигли успеха. Большинство их членов были кающиеся молодые землевладельцы или воспитанные в городах интеллигенты, не имеющие никакого опыта в сельском хозяйстве и даже просто практичного здравого смысла. Вместо того чтобы стремиться жить в духе толстовского Закона Любви и сделать для себя соответствующие выводы, они, казалось, пытались создать новую жесткую ортодоксию из выводов Толстого, сделанных им для себя. Трудности, которые подстерегали их из-за этого педантического буквализма, иллюстрируются нелепым инцидентом, который произошел в общине Шавеево в Смоленской губернии. Члены этой общины приняли к себе тринадцатилетнего бродяжку из соседнего города и принялись воспитывать его согласно принципам толстовского непротивления. Как только мальчишка усвоил принципы, он начал использовать их против своих учителей. Взял у одного из них пиджак и предложил всей группе попытаться отобрать его силой и тем самым нарушить их толстовские принципы — их протест против частной собственности, непротивление злу и утверждения, что накормить голодного и одеть нагого — это их обязанность перед ближним92.

Подобные же трудности ожидали большую часть толстовских общин в других странах мира. Одна из наиболее ранних таких общин была создана в Перли, в Англии, в 1896 г. разношерстной группой настроенных анархически индивидуалистов. Майкл Холман из Лидсского университета опубликовал интересное описание взлетов и падений этой общины начиная с ее организации и кончая ее роспуском немногим более трех лет спустя. Главными причинами ее распада представляются те же самые причины, что имели место и в большинстве других общин: отсутствие практических навыков и опыта со стороны ее членов и их настойчивое стремление править своей общиной на основе полнейшего толстовского анархизма, без какой бы то ни было ясной идеи о том, к чему это поведет. Все это заставило одного посетителя колонии в 1899 г. отметить, что «предметом спора оказались основные продукты, производимые фермой»93.

Влияние Толстого было также очень сильно в Голландии того времени; и в 1900 г. оно вдохновило группу его голландских последователей, которые называли себя «Христианскими анархистами», основать общину в Бларикуме, история которой завершилась три года спустя весьма плачевно, когда враждебно настроенные соседи подожгли ее94.

В Соединенных Штатах влияние Толстого было очень сильным с середины 1880-х годов до начала Первой мировой войны, особенно среди влиятельных лидеров того, что ныне известно как Социальное Евангельское движение95; но из 75 новых коммун и утопических общин, которые возникли в течение этого времени, ни одна не была организована как толстовская колония и только в одной обнаруживается значительное толстовское влияние. Это была Христианская колония Общего блага, которая существовала в Джорджии с 1896 до июня 1900 г. Толстой очень интересовался этой колонией и переписывался с ее руководителями96. Эта колония отмечена некоторыми достижениями; но недостаток организации, финансовые трудности и тяжелая эпидемия тифа привели к ее закрытию всего через четыре года.

В Японии наиболее известным и самым важным последователем Толстого был писатель Мусянокодзи Санэацу, родившийся в 1885 г. Впервые он познакомился с произведениями Толстого юношей, когда проводил летние каникулы в деревне у своего дяди, который оказался большим поклонником русского писателя и имел у себя практически все его произведения, переведенные на японский язык. Когда Мусянокодзи прочел «Исповедь» и «В чем моя вера» в библиотеке своего дяди, это перевернуло его жизнь. В 1918 г., уже став известным писателем, он решил исполнить свою мечту, которую вынашивал более десяти лет, и организовать нечто вроде толстовской общины, которую он назвал «Новая деревня». «Мы хотим, — объяснял он, — создать новое общество — общество, в котором каждый должен будет работать только определенное количество времени и соответственно будет освобожден от забот об одежде, пище и жилье, общество, в котором никто не будет нуждаться в деньгах, потому что они станут жить жизнью, назначенной свыше. Вдобавок они будут все радоваться своей свободе и нестесненному развитию своей личности». Поскольку я не читаю по-японски, мое знание о судьбе созданной Мусянокоси «Новой деревни» ограничено тем, что я читал об этом в статье «Толстой в Японии», опубликованной в 1964 г. хорошо известным советским ученым Николаем Иосифовичем Конрадом, и в созданной в Германии докторской диссертации Клауса Фишера «Лев Толстой в Японии»97. Ни один автор не сообщает деталей, но оба они соглашаются в том, что история «Новой деревни» закончилась провалом по причинам, которые мы уже перечисляли, говоря о других толстовских колониях. По словам Клауса Фишера, «из-за финансовых трудностей и различий во мнениях среди членов колонии результат был иным, чем желал Мусянокодзи. Его предприятие подверглось суровой критике»98.

В отдаленной стране Латинской Америки существовала одна толстовская колония, которую регулярно упоминают в каждой истории литературы Чили. Она была создана в 1904 г. двумя молодыми чилийскими писателями — Фернандо Сантиваном и Аугусто Д'Хальмаром, и художником Хулио Ортисом де Сарате. Полвека спустя Сантаван дал беглое, но серьезное описание этого опыта. «Толстой был нашей постоянной темой, — писал он. — Мы все время говорили о красоте простой жизни, о непротивлении злу, о работе, которую мы, подобно апостолам, можем делать среди крестьян, о необходимости бежать от порочных удовольствий городской жизни»99. Состояние умов было таково, что привело этих трех молодых людей к организации колонии.

Они расположили ее в деревне Сан Бернардо, недалеко от Сантьяго, столицы, в маленькой хижине, которую сделал пригодной для жилья их друг, молодой поэт М. М. Моуре. В практическом смысле их предприятие вряд ли заслуживает упоминания в истории толстовских колоний, поскольку оно не просуществовало долго и его единственным продуктом были разговоры — долгие вечера серьезных дискуссий о толстовстве и его влиянии на литературу, искусство и общество. Тем не менее их колония сыграла серьезную роль в истории чилийской литературы, поскольку привлекла внимание ряда других молодых писателей из столицы; они посещали ее и принимали участие в дискуссиях.

Начало Первой мировой войны послужило поворотным пунктом в восприятии Толстого на Западе. Некоторые энтузиасты — такие, как знаменитый американский юрист Кларенс Дэрроу, который в 1902 г. написал целую книгу, защищавшую толстовское непротивление, под названием «Не противься злу», а в 1911 г. участвовал в публичных дебатах с Артуром М. Льюисом, которые были опубликованы под названием «Маркс против Толстого», — в одну ночь отбросил свое непротивление и поддержал военные действия против немцев, когда Америка вступила в войну100.

Разрушения войны разрушили также и довоенные восторги вокруг Толстого среди западных критиков. Интерес критики после войны перешел от Толстого к Достоевскому, чьи романы настолько рассердили западных критиков, когда они впервые были переведены в 1880-х годах вместе с толстовскими романами, что один французский писатель честно признался: «Чтобы получить должную оценку французской публики, романы Достоевского следует переделать и переоценить, подобно некоторым работам немецких эрудитов»101.

В послевоенный период интерес к религиозным и философским произведениям Толстого был ограничен главным образом небольшими пацифистскими группами, которые все еще можно было найти на Западе, особенно в Англии и Америке. Этот интерес продолжался в 1950-х годах в Соединенных Штатах в атмосфере, созданной ненасильственной кампанией Мартина Лютера Кинга против сегрегации и расового угнетения, но он почти совсем заглох в атмосфере безысходности и цинизма, порожденной Вьетнамской войной. Благодаря любопытному парадоксу в 1960-х годах свободное общественное мнение в Соединенных Штатах и управляемое общественное мнение в Советском Союзе пришли к необычайно похожим взглядам на Льва Толстого: а именно, что его романы и другие художественные произведения заняли свое место среди величайших творений мировой литературы; но его нехудожественные произведения о религии, философии, искусстве и социальных проблемах полны причуд, неуместны и скучны. К этому времени в Советском Союзе официальные лица вынуждены были убирать любое упоминание о толстовстве в своих речах и печатных работах. Место Толстого в русской литературе и истории культуры было пересмотрено в соответствии со статьей Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции», изучение которой требовалось от всех советских школьников. Из ленинских якобы бессмертных слов они узнавали, что Толстой — это «гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы»; но что «Толстой смешон как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества, — и поэтому совсем мизерны заграничные и русские толстовцы, пожелавшие превратить в догму как раз самую слабую сторону его учения». Ленин описывает типичного толстовца как «истасканного, истеричного хлюпика», который «публично бьет себя в грудь и говорит: "я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самосовершенствованием"»102.

В течение последних десятилетий в Советском Союзе получившие известность новые источники показали совершенно иную картину толстовского движения. В 1983 г. советский эмигрант Марк Поповский опубликовал в Лондоне книгу о толстовцах в Советском Союзе под названием «Русские мужики рассказывают», основанную на микрофильмах около 3000 страниц дневников, автобиографий, писем и документов самих толстовцев, которые он привез с собой, когда покинул Советский Союз в 1978 г.103 В ноябре 1989 г. 500 страниц этих самых документов были опубликованы отдельной книгой в Москве под названием «Воспоминания крестьян-толстовцев»104. Эти документы впервые дали нам возможность провести уникальное исследование — исследование не только чисто литературных произведений Толстого, но и тех произведений, где он выступает в роли пророка, и их восприятия не обычными читателями, а русскими крестьянами.

Благодаря организации в 1885 г. издательского дома «Посредник» по инициативе Толстого и некоторых его последователей, которые задумали обеспечивать хорошей литературой крестьянские массы по очень низким ценам, религиозные произведения Толстого нашли последователей среди крестьян, а также городских интеллектуалов. Это подтверждается ежегодным докладом за 1900 г. Константина Победоносцева, обер-прокурора Священного Синода, в котором он заявлял: «Никогда наша русская православная Церковь не имела такого опасного врага, какого она имеет теперь в лице новейшего рационалистического сектантства, в особенности штунды и толстовства». Докладывая, что толстовство как секту можно найти в восьми губерниях Российской Империи, а также на Кавказе, он продолжал, что оно начинает преобладать среди других «сектантских лжеучений, мало помалу теряющих под его влиянием свою самостоятельность и оригинальность» и даже проникает в «здоровую часть русского народа — в среду православного населения». Победоносцев пояснял, что «религии в толстовстве, как секте, мало; здесь главное — протест против религии, и не во имя какой-либо другой религиозной истины, а по соображениям социально-политическим»105. Любопытно, однако, что в то время только образованные обитатели городов и интеллектуалы пытались создать самообеспечивающиеся сельскохозяйственные общины на основе толстовских принципов106. Крестьяне-толстовцы не нуждались в организации общин: они просто пытались воплотить в жизнь свои толстовские принципы в тех деревнях, где они жили.

Все более строгая цензура новых религиозных работ Толстого не мешала им распространяться в России. Она просто способствовала развитию альтернативных форм распространения, таких, как рукописные или гектографические копии. Когда два главных помощника Толстого — Владимир Чертков и Павел Бирюков — были высланы властями в 1897 г., это только способствовало распространению. Чертков поселился в Англии, а Бирюков в Швейцарии; и оба они начали публиковать неподцензурные толстовские произведения как для крестьян, так и для интеллектуалов. Когда эти нелегальные книжки нашли путь обратно в Россию, число последователей Толстого во всех классах общества стало постоянно расти. К началу Первой мировой войны их насчитывались тысячи107.

В феврале 1909 г. толстовцы предприняли шаг, который, как я склонен полагать, явился поворотным пунктом в истории российского толстовства. Они основали Московское вегетарианское общество, гуманитарные цели которого далеко выходили за рамки чисто диетических вопросов и которое было охарактеризовано одним из его членов как «утверждение любви и мира среди всех живущих». Главное помещение Общества в двухэтажном здании в Газетном переулке (позднее улица Огарева, дом 12) в течение двух десятков лет служило неофициальным центром толстовского движения. Оно имело вегетарианскую столовую, библиотеку и книжную лавку, содержавшие публикации, связанные с толстовскими и вегетарианскими идеалами, и большой зал для лекций, обсуждений и представлений, в которых регулярно участвовали такие знаменитости, как О. Книппер-Чехова, Л. М. Леонидов и И. Москвин из Московского Художественного театра и пианист и композитор Владимир Фере.

Продолжение см.

Comments